— Да.
— Ну вот, старик, слушай, что я тебе скажу, я заметил этого хмыря еще в Панаме. Он стоял у зала ожидания, в котором ты был, и, похоже, наблюдал за тем, что происходило внутри.
— О'кей! Забирай малышкин сундук и мой, — говорю я. — Мы остаемся.
— И что ты будешь делать на шпалах в этой глуши?
— Действовать! — отрезаю я.
— Кое для кого спектакль закончился после первого действия, — острит Толстый.
Глава II,
Что называется, пойти проветриться
— Эй, там! Куда вы претесь? — ревет начальник поезда. Он собирается исполнить для нас концерт Генделя для тяжелых мотоциклов, этот жеденачальник. Видно, возомнил о себе невесть что, с тех пор как уронил одну из своих пассажирок.
Чтобы его успокоить, я целомудренно обнажаю удостоверение.
— С этого надо было начинать, — брюзжит он.
— Отправляйтесь дальше, — распоряжаюсь я. — На ближайшей станции сообщите властям, а я пока займусь предварительным осмотром.
Электровоз вещает общий сбор длинным свистком в два пальца, и, когда все занимают свои места, поезд трогается.
Мы остаемся на насыпи одни-одинешеньки: Берю, я и два чемодана — бесхитростная картина.
— Ну и что мы будем делать в этой дыре? — спрашивает мой напарник, бесконечно далекий от прелестей пастушеской жизни.
— Ты, — говорю я, — разобьешь лагерь возле тела барышни.
— Зачем?
— Будешь отгонять мух, пока не налетят слепни из жандармерии.
— А ты?
— За меня не беспокойся!
Я карабкаюсь по откосу и выхожу на автостраду, которая проходит совсем рядом. Отсюда я замечаю славного выродка, который трусит из глубин вспаханных земель верхом на тракторе.
Он видел, как остановился поезд, и, догадавшись, что произошло что-то необычное, бросил землю-кормилицу, чтобы разнюхать, в чем тут дело.